Поговоримо про мертвих

Несколько дней чат по запросу «удиви меня» говорил одно и то же. Про Байё. Что я нахожусь там, хотя я действительно в тридцати минутах езды, но не там. Это повторялось снова и снова с акцентами на исторические узлы. И я решила поехать. С сыном. Да, я не собиралась. Но решила посетить после устойчивых повторений.

Там есть музей, храм и кладбище, а также много живописных мест. Мой сын не очень любит такой движ, но согласился. Я решила, что разберёмся на месте, что посещать. Захотелось начать с закрытого помещения, так как именно сегодня погода была безрадостной. Небо напоминало чистый лист. Просто белое пространство. Ни туч, ни облаков — просто белый лист.

По дороге одной рукой я снимала дорогу, потому что было красиво. И нет, сын сидел рядом и не проявил желания подержать телефон, просто спокойно посматривал, как я рулю одной левой.

Доехали. Вход. Билеты.

— Сколько лет мальчику? — спросила служащая музея.

Я не успела ответить, как он произнёс:

— Тринадцать.

Я фыркнула вслух, но причину смеха скрывать не стала: ему двенадцать. Мы с женщиной посмеялись, чуть подначивая нахохлившегося мальчишку, который хотел быть старше, чем есть. Сын был зол, что я его разоблачила — такой подлости он не ожидал.

Мы перешли в зал рассматривать орудия убийства с манекенами в военных формах. Ему было интересно, но я всё портила фразочками:

— Бля, как по этой карте вообще можно что-то понять?

— Глянь, у них сиги были в два раза меньше. Посмотри на Lucky Strike!

— А вот хрень типа дота. Бетонное кольцо, монтировавшееся в землю, и оттуда — дуло.

Он мечтательно:

— Ну нормально, как в домике.

Но и тут я спаскудила момент:

— Угу. Прикинь, туда прилетает — и оттуда вообще никак не выбраться. А вот глянь, мой хороший, медики.

— Оооо, медики, это интересно, — протянул он с надеждой.

Я перечислила их жалкое оборудование: ножницы, скальпели, зажимы, нитки. Ну да. Просто достать осколки, зашить — и, может, выживет.

Малыш, война — дичь, а не героизм.

Мы вышли в промежуточный коридор, и я услышала русскую речь от семейной пары с ребёнком лет пяти. В музее никого, кроме нас, не было. Что примечательно, они не смотрели экспозицию. Они будто приехали к началу документального фильма, который показывают по расписанию.

— Мне не кажется, я слышу знакомую речь? — сказала я женщине.

— Да, мы русские.

Разговорились. Они выехали в самом начале. Мирные, обычные люди. Никто не хотел убийств. Я сказала, что вообще-то из Киева. Посочувствовали. Неловкость сгладилась. Почти возник момент потенциальной дружбы.

Пока я не начала задавать вопросы.

— У вас как призыв осуществляется?

По их словам, принудительная волна была одна. Именно тогда уехали те, кто был против. Остальное — контрактники. Не утверждаю, тут нужно изучать.

Потом прозвучало, что у нас в Украине все устали воевать. Я показала комментарии форума. Что нет. Не все.

Я сказала, что у нас в основном насильственный призыв. Зачитала комментарии про условия. Атмосфера начала меняться.

Когда я сказала, что в Киеве стало меньше людей, она ответила:

— Ну понятно, многие же уехали.

Я открыла новость о новом военном кладбище под Киевом — 265 гектаров. Рассказала о том, как исчезают мужчины в целых сёлах. И смотрела в глаза.

— Просто представьте себе кладбище 265 гектаров.

Через минуту мужчина сказал:

— Нам пора.

— Всего хорошего, — ответила я.

Мы не обменялись контактами. И, честно говоря, я бы хотела. Но что-то с ними произошло. Возможно, осознание того, что от войны невозможно убежать. И что эти кладбища — наша общая история, о которой слышать не хочется.

Тут есть ещё важное. Они говорили, что в России все боятся говорить и быть против. Боятся высказаться.

Но что интересно — призыв.

Только одна волна была принудительной? Они не знают. Не знают? Или не хотят знать?

Граница у них открыта, выезд возможен. У нас нет. У нас призыв принудительный.

До этого очень живо обсуждалось влияние «сильных мира сего». В теориях дошло до Англии и Израиля, подытоженных вздохом о том, что ничего люди не решают.

Но блять. Это ЛЮДИ подписывают контракты. Их руки жмут на спусковые крючки и кнопки.

Лёва спросил меня:

— Ну почему ты так говоришь? У них нет выхода. Это приказ.

Я сказала:

— Выход есть всегда. Не выполнять приказ.

Он спросил:

— Тогда почему же? В чём причина? Деньги?

Я ответила:

— Деньги, малыш, не стоят ничего. А вот заставить людей умереть самим — это своего рода искусство. Да, игра.

— Как это?

— Смотри. Вчера мне было крайне сложно упросить тебя заварить чай. Ты это сделал, но тебе пришлось пройти через сопротивление и инерцию. Другими словами, я повлияла на тебя, чтобы ты выполнил простое действие.

Здесь то же самое. Только влияние масштабнее.

И да, я не удивлюсь, что такие игры до сих пор кому-то интересны.

— Но почему? — снова спросил он.

— Смотри. Ты выходишь в чат-рулетку со случайными людьми. Там социальная игра — кто круче. Ты чувствуешь, что твой словарный запас матерных слов ошеломляет даже взрослых мужиков. И потом — силу.

Как по мне, самый дурацкий способ получить энергию. Краткосрочный. Сложно конвертируемый во что-то конструктивное. Но мощный и быстрый.

Вот война, на мой взгляд, — та же фигня. Только в масштабе. И цена — жизни людей.

Это теория, малыш. Но она, как по мне, логичнее, чем остальное.

После я предложила Лёве посетить местное военное кладбище. Он отказался.

— Давай лучше домой.

И мы поехали домой.

Я пишу это и думаю: так чем же меня хотел удивить чат?